Подборка лучших высказываний, афоризмов и цитат из книги Голодные игры по мнению зацитачено.ru. Надеемся что, среди подобранных нами жизненных высказываний, вы найдете нужную мысль.

Где-то в глубине сознания меня тревожит очевидное: мы не можем победить обе. Но поскольку пока ни у одной из нас нет по-настоящему шансов выжить, я не позволяю этой тревоге взять верх.

Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда буд

Ты знаешь, что сказала моя мама? «Район 12, наконец, получит победителя», но он не имел в виду меня. Он имел в виду вас.
Эй, Эффи, смотри! – кричит Пит. Он бросает вилку через плечо и вылизывает тарелку языком, громко причмокивая. Потом посылает воздушный поцелуй.
Самый низкий балл – единица.
Не думая ни о чем, кроме спасения.
Уничтожить вещи намного проще, чем делать их.
Из толпы доносятся возгласы понимания и сочувствия. Безответная любовь – ах, как трогательно!
Толстякам даже завидуют – они не живут впроголодь, как большинство из нас. Здесь все по-другому. Морщины стараются скрыть. Круглый живот не признак успеха.
Я не умру. Обещаю. Если ты обещаешь не ходить.
Все самое жуткое, что случилось или еще может случиться со мной и с теми, кто мне дорог, предстает в таких ярких образах, что невозможно не поверить в их реальность.
Слушай, если ты не хочешь говорить, я понимаю, но я не думаю, что есть что-то плохое в получении небольшой помощи.
Меня давно никто так не обнимал; с тех пор, как умер отец и я отдалилась от матери, ничьи руки не внушали мне такого чувства безопасности.
А побыстрей убивать нельзя? – Нет. Заткнись и жуй груши.
Какое у меня право требовать стойкости от мамы, если на саму себя я махнула рукой?
Я закусываю губы, чувствуя себя приниженной. Пока я беспокоюсь о деревьях, Пит задумывается о том, как сохранить себя, чистоту своего «я».
Леди и джентльмены, семьдесят четвертые Голодные игры объявляются открытыми!
Тут мы смеемся. Видно, умом тронулись от волнения. Да и неудивительно: мало нам Игр, так еще из нас факелы решили сделать!
Мы забираем у вас ваших детей, мы приносим их в жертву, и вы ничего не можете поделать с этим.
Целый час уходит на то, чтобы где уговорами и мольбами, где угрозами, а где и поцелуями заставить Пита съесть весь бульон.
Потом я осознаю… он – моя первая жертва.
Когда я вхожу в столовую, Пит, Цинна и Порция стоят на балконе.
Не надо, пожалуйста, не отпускай, – говорит он. В его голубых глазах сверкают огненные блики. – А то я свалюсь с этой штуковины.
Добрый Пит Мелларк гораздо опаснее для меня, чем злой.
Я никогда раньше не целовала парня и, наверное, должна чувствовать нечто особенное, а я лишь отмечаю, какие неестественно горячие губы у Пита.
Я проваливаюсь в бесконечный кошмар, прерываемый минутами еще более страшного полубодрствования.
А что, здорово, – говорит Пит, обхватывая меня покрепче. – Ты, я и Хеймитч.
Я думаю, что это наша традиция. Это происходит из особенно болезненной части нашей истории …
Чем заняты эти люди в Капитолии помимо расцвечивания собственных тел и ожидания очередной партии трибутов, пачками гибнущих ради их развлечения?
Вы, значит, будете давать нам советы? – говорю я Хеймитчу. – Даю прямо сейчас: останься живой, – отвечает Хеймитч и дико хохочет.

Точно – выставят голой, промелькнуло у меня в голове.

Рядом с поляной под деревьями растут дикие цветы. Возможно, просто сорная трава, но все равно красивые, с фиолетовыми, желтыми и белыми лепестками. Я нарываю охапку и возвращаюсь обратно к Руте.
Улыбка Пита кажется такой искренней и немножко смущенной, что я невольно чувствую к нему теплоту.
Все стало на свои места, все – часть одного плана.
Глазки устали. Ты их закрой. Буду хранить я твой покой.
Меня окружают холодные белые стены.
Гейлу восемнадцать, и он уже семь лет кормит семью из пяти человек. Его впишут сорок два раза!
Никогда раньше не целовала парня и, наверное, должна чувствовать нечто особенное, а я лишь отмечаю, какие неестественно горячие губы у Пита.
Пит снимает пиджак и набрасывает мне на плечи. Я хотела отстраниться, а потом решила: почему бы и нет? Пусть.
Очень убедительно, – говорю я. – Пойду есть.
Поэтому я научился останавливать язык и превращать свое лицо в маску безразличия, чтобы никто никогда не мог читать мои мысли.
А потом, в тот же день, на уроке музыки учительница спросила, кто знает «Песнь долины», и ты сразу подняла руку.
Очнувшись от одного видения, я не успеваю подумать: наконец-то закончилось, как подступает следующее, не менее мучительное.
Впрочем, получается, я тоже не выпускала из виду его, мальчика с хлебом. Мешки, борьба… да мне чуть ли не каждый его шаг известен!
Потом он вспоминает прошлых победителей из нашего дистрикта. За семьдесят четыре года.
Но это был только поцелуй, который двигал что-то внутри меня. Только тот, который заставил меня хотеть большего.
Пит сильный. Вы можете бросить 50-килограммовый мешок через голову. Я видел это.
Нельзя забыть того, кто был твоей последней надеждой.
Да какая разница? Это все показуха.
Ты тоже. И у тебя больше опыта. Настоящего опыта. Ты умеешь убивать. – Не людей! – Думаешь, есть разница? – мрачно спрашивает Гейл.
Внимание налоги, внимание! Когда взойдет солнце, в Рог изобилия будет праздник. Это не будет обычным случаем.
Копье не трогаю. Его заберут вместе с телом. Я все равно не буду пользоваться копьем, так пусть лучше оно покинет арену навсегда.
Эффи будет не Эффи, если не скажет какую-нибудь гадость, потому что дальше она заявляет: «Я даже не удивлюсь, если в следующем году меня переведут в приличный дистрикт!»
Обаяния в тебе не больше, чем в дохлой рыбе.
Первым делом я достаю и надеваю свои очки. Когда работает хотя бы одно из моих чувств охотника, я чувствую себя увереннее.
Глупые люди опасны.
Ты вся моя жизнь. Я никогда не смогу быть счастливым снова без тебя.
Двадцать четыре трибута со всех дистриктов помещают на огромную открытую арену: там может быть все что угодно – от раскаленных песков до ледяных просторов.
Ты не умрешь. Я тебе запрещаю. Ясно? – Ясно, – шепчет он.
Я не против, если ты увидишь меня голым.

Победа мне не поможет, потому что она пришла сюда со мной.

Очень мило. Будем устраивать пикники, праздновать дни рождения и пересказывать старые истории о Голодных играх долгими зимними ночами, сидя у камина.
Я только лежу, уставившись немигающим взглядом в полог листьев у себя над головой. Так проходят часы.
Как мой последний акт неповиновения, я увижу его настолько, насколько смогу, я не буду плакать и умирать по-своему непобедимым.
Следующие одиннадцать лет я собирался с духом, чтобы заговорить с тобой.
Помни: мы безумно влюблены друг в друга. Если вдруг захочешь меня поцеловать, не стесняйся.
Во сне мама выглядит моложе – осунувшейся, но не измотанной.
Интересно, как она нас нашла? – говорит Пит. – Наверное, из-за меня, потому что я сильно шумлю.
Когда пел мой отец, все птицы замолкали и слушали. Его голос был такой красивый, мощный, светлый – в нем звучала сама жизнь, и хотелось плакать…
Но теперь Пит превратил меня в объект любви.
Пришла добить меня, солнышко?
И вот сначала один, потом другой, а потом почти все подносят к губам три средних пальца левой руки и протягивают ее в мою сторону.
Как птицы. Только они свободны, а я нет.
Краем глаза я замечаю, что Пит протягивает мне руку. Я неуверенно поворачиваюсь к нему. – Еще разок? Для публики?
В самом деле, что может быть скучнее? Вышел парень, покидал железный шар на пару ярдов, раз чуть себе ногу не отшиб… Зрелище так себе.

Цеп, сделай это быстро, ладно?

Все совершенно новое, я – первый и единственный трибут, который войдет в эту комнату.
Сколько раз я видела смерть Прим. Была рядом с отцом в последние его минуты. Чувствовала, как мое тело разрывается на части.
Чуть не забыла! Поздравляю с Голодными играми. – Гейл срывает несколько ягодин с окружающего нас ежевичника. – И пусть удача…
Сообщаю вам об отмене недавних изменений в правилах.
Вчера вечером, когда я ходила за стеблями, чтобы замаскировать вход в пещеру, я наткнулась на куст Рутиных ягод. Теперь я обрываю их и растираю с водой в банке из-под бульона.
В животе урчит, несмотря на съеденные мясо и рыбу. Видно, сегодня у меня один из тех дней, которые в Дистрикте-12 называют дырявыми: сколько в такой день ни ешь, все мало.
Мы скучаем по тебе, Эффи!
Единственное, что они не могут терпеть, это то, что они смеются над ними, как будто они были шуткой Панема.
Пит не считает себя обреченным. Он уже изо всех сил сражается за жизнь.
На тебе было красное в клетку платье, и на голове две косички, а не одна, как сейчас.
Я готов поклясться, что все птицы за окном умолкли, пока ты пела. – Да ладно, перестань, – говорю я, смеясь. – Нет, это так.
Повинуясь внезапному порыву, я наклоняюсь и целую Пита, заставляя его замолчать. Давно пора, кстати. Мы ведь нежно влюбленные.
Пока мы поднимаемся на двенадцатый этаж, в голове у меня проносятся лица всех, кто был здесь вместе со мной, но уже никогда не вернется.
Пальцы поглаживают землю, приятно гладкую. Хорошее место, чтобы умереть.

В первых лучах зари я замечаю на верхней губе Пита капе

Крик девушки и сейчас звучит у меня в ушах. Возможно, то имя было последним словом, какое она произнесла.
Здесь не так уж плохо. Воздух прохладнее, скоро наступит вечер. Легкий, сладкий аромат напоминает о кувшинках.
Подбери хвост, утенок, – говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, и заправляю блузку.
Эффи Бряк – неукротимо бодрую даму, каждый год приезжающую объявить имена к очередной Жатве.
Я не остроумная. Не забавная. Не сексапильная. Не загадочная. К концу консультации я вообще никакая.
Ну меня-то он ненавидит еще больше. Если подумать, людской род вообще не в его вкусе.
Идея потерять Пита снова затопила меня и заставила понять, как сильно я не хочу, чтобы он умер.
Привыкла скрывать свои чувства. И все.
Такая оценка моих способностей со стороны Пита застает меня врасплох. Не думала, что он обо мне столько знает. И с чего он взялся меня расхваливать?
Кот меня ненавидит. По меньшей мере не доверяет.
Я думала: «Почему они не уходят? Зачем им видеть это?» Теперь я знаю. Потому что у них нет выбора.
Какая роскошь – быть наедине с собой!
Их называют перерождениями или просто переродками.
Привет, Кискисс, – кричит он. На самом деле мое имя Китнисс, но, когда мы знакомились, я его едва прошептала, и ему послышалось «Кискисс».

Каждому из вас что-то нужно, и мы планируем стать хорош

Никто на тебя не навалится. Будешь жить на дереве, питаясь сырыми белками, и отстреливать соперников из лука.
Гейл дал мне чувство безопасности, которого мне не хватало с тех пор, как умер мой отец.
Вряд ли это поможет, но хотя бы не навредит.
Ах да, чуть не забыла. Мы ведь несчастные влюбленные.
За семьдесят четыре года их было всего двое. Один жив до сих пор. Хеймитч Эбернети.
Только что толку кричать посреди леса, как плох Капитолий? Ничего ведь не изменится.
Каждый ушел со своим мнением, а я ушла с козой.
И вообще, мы с Гейлом решили, что чем с голоду подыхать, лучше уж пулю в лоб – быстрее и мучиться меньше.
Я обещал, что постараюсь выиграть для нее.
Дальше происходит невероятное – то, чего я и представить себе не могла, зная, как я совершенно безразлична дистрикту.
Сейчас наступает самый опасный этап Голодных игр.
Я стал лучшим охотником, когда мне не приходилось постоянно заботиться о своих плечах.
Выживание одного значит смерть другого. И никуда от этого не деться.
В Капитолии люди работают, чтобы выглядеть моложе и худее. В двенадцатом районе быть старым — это достижение, так как многие умирают в раннем возрасте.
Пит снова задремал; бужу его поцелуем. Вначале Пит явно ошарашен, потом озаряется такой счастливой улыбкой, словно готов всю жизнь лежать вот так и смотреть на меня. Как только у него это получается?
Двести миль в час, и ты почти ничего не чувствуешь.
Рев аудитории оглушителен. Пит опустошил всех нас своим заявлением о любви ко мне.
Какая бы ни была правда, на хлеб ее не намажешь.
Кто знает, когда я испытаю ее снова.
Значит, все, что тебе нужно, – это победа: победи в Играх и возвращайся домой. Тогда она уж точно тебя не отвергнет, – ободряет Цезарь. – К сожалению, не получится.
Ты вся дрожишь, – говорит Пит. Я и правда заледенела. Ветер обдает меня холодом снаружи, а воспоминания – изнутри.
В разных дистриктах ее проводят в разное время, чтобы все можно было увидеть в прямом эфире, но это, конечно, только для жителей Капитолия, которым не приходится самим выходить на площадь.
Дистрикт-12. Здесь вы можете подыхать от голода в полной безопасности».
Каково это жить в мире, где еда появляется на столе по нажатию кнопки?
Еще несколько секунд в небе мерцает расплывчатое лицо Цепа, потом гаснет. Навсегда.
А перед глазами лишь бледная женщина с непроницаемым лицом, которая сидит и смотрит, как ее дети превращаются в вяленую рыбу.
Я покараулю. Если что, разбужу тебя, – предлагает он. Я колеблюсь. – Китнисс, ты не выдержишь не спать все время.
Жалким видом никого не удивишь. А вот стойкость часто вызывает восхищение.
Научилась держать язык за зубами и надевать маску безразличия, чтобы было непонятно, о чем я думаю.

Я беру его руку, и мы идем к выходу, навстречу камерам.

Чувствую себя хорошо отдохнувшей.
То они его прикончат, думаю я.
Я просыпаюсь и чувствую, что рядом на кровати пусто. Пытаюсь нащупать тепло Прим, но под пальцами лишь шершавая обивка матраса.
Не нужно постоянно оглядываться назад, когда кто-то прикрывает тебя с тыла.
Не будь дурой. Он только и думает, как тебя прикончить, – одергиваю я себя.
Я подумаю об этом. Не здесь, где на меня смотрят тысячи глаз. Дома, в тишине леса. Какая роскошь – быть наедине с собой! Кто знает, когда я испытаю ее снова.
Затем переходим в секцию маскировки. Пит с нескрываемым удовольствием размазывает по своей бледной коже различные комбинации грязи, глины и раздавленных ягод, составляя сложные рисунки вьющихся стеблей и листьев.
Забирая детей и вынуждая их убивать друг друга у всех на глазах, Капитолий показывает, насколько велика его власть над нами, как мало у нас шансов выжить, вздумай мы взбунтоваться снова.
Ты влюблена, солнышко. Твой парень умирает. Что ты ведешь себя как вяленая рыба?
Он подбрасывает ягоду, и когда она, описав высокую дугу, летит в мою сторону, я ловлю ее ртом и, прокусив нежную кожицу, ощущаю терпкую сладость на языке. – …всегда будет на вашей стороне! – заканчиваю я с тем же энтузиазмом.
Ведь охотники и знаем, как выглядит загнанная дичь. Мы с первого взгляда поняли.
Украшаю ее тело цветами. Не торопясь, укладываю их один за другим. Прикрываю страшную рану. Обрамляю венком ее лицо. Самые яркие вплетаю в волосы.
Возможно, потому, что книга написана от первого лица, Китнисс очень близка моему сердцу. Надеюсь, она найдет путь и к вашему.
Хеймитч не мог бы выразиться определеннее: один поцелуй – одна баночка бульона.

А вот стойкость часто вызывает восхищение.

Вы видите кого-то старше, и вы хотите поздравить их с долголетием и спросить их секрет их выживания.
И пусть мы никогда не испытывали друг к другу романтических чувств, но когда он протягивает руки, я, не раздумывая, бросаюсь к нему в объятия.
Я не могу оторвать глаз от Руты. Она такая маленькая, еще меньше, чем всегда. Лежит в сетке, как птенец в гнезде.
До сих пор не могу отделаться от странной мысли, будто этот спасительный одуванчик оказался там не случайно, а как-то связан с Питом Мелларком и его хлебом, подарившим мне надежду.
Это время раскаяния и время радости, – нараспев возглашает мэр.
Отступаю назад и смотрю на нее в последний раз.
Не знаю, сколько времени длился бой.
О том, что сказал Хеймитч. Чтобы выжить. Пит улыбается, печально и насмешливо.
Ножки устали. Труден был путь. Ты у реки приляг отдохнуть. Солнышко село, звезды горят, Завтра настанет утро опять.
Да, почти всегда есть, – соглашаюсь я.
Она в порядке, – говорю я, проходя под веткой. – О ней больше не нужно беспокоиться. Она в порядке.
По окончании Игр арены становятся историческими достопримечательностями, куда капитолийцы любят приезжать на экскурсии или на отдых.
Пит колеблется, потом неубедительно качает головой. – Не может быть, чтобы у такого красивого парня не было возлюбленной! Давай же, скажи, как ее зовут! – не отстает Цезарь.
Да уж, выследить нас было не труднее, чем стадо коров, но я стараюсь быть тактичной.
Дизайнеры игры не хотят, чтобы я умер. Пока нет, никак. Все знают, что они могут уничтожить нас всех в течение первых секунд после открытия гонга.
За тессер целый год дают зерно и масло на одного человека. Сыт, конечно, не будешь, но лучше, чем ничего. Можно взять тессеры и для всех членов семьи.
Знала, что Пит ранен. И все равно отправилась его искать. Не знаю, какой инстинкт обрек меня на это, но надеюсь, он не приведет меня к гибели.
Я ревную, но вовсе не из-за того, о чем многие могут подумать. Хорошие напарники на дороге не валяются.
У нее есть другой парень? – спрашивает Цинна. – Не знаю, но многие парни в нее влюблены.
Ветер обдает меня холодом снаружи, а воспоминания – изнутри.
Минут через пятнадцать называют мое имя. Я приглаживаю волосы.
А значит, добрый сын пекаря, подаривший мне хлеб, постарается убить меня.
Я сплю долго. Слишком долго. Я понимаю это, едва раскрыв глаза.
Этот жест такой естественный и успокаивающий, совсем не то что наши наигранные поцелуи и ласки.
Ощущать красоту — не то же самое, что слабость. За исключением, возможно, когда дело доходит до вас.
Я обещала Катону устроить хорошее представление для зрителей с твоим участием.
Пит начинает меня передразнивать: «Я знала, что коза для нас настоящая находка. Жар немного спал. Конечно, не пойду».
Пит вздыхает.– Ну, вообще-то, есть одна девушка… Я люблю ее, сколько себя помню. Только… я уверен, до Жатвы она даже не знала о моем существовании.
Значит, с пяти лет ты совсем не обращал внимания на других девочек? — спрашиваю я Пита.

Когда я смотрюсь в наше треснутое зеркало у стены, то е

Он сказал: «Видишь ту девочку? Я хотел жениться на ее маме, но она сбежала с шахтером». – Да ну, ты все выдумываешь! – вырывается у меня. – Вовсе нет. Так и было. Я еще спросил отца: «Зачем она убежала с шахтером, если могла выйти за тебя?»
В глазах Руты вспыхивают задорные огоньки. Тут она совершеннейшая противоположность Прим, для которой приключения всегда только в тягость.
Нельзя выказать слабость. Иначе помощи не жди. Жалким видом никого не удивишь.
Тебе есть над чем поработать!
Это НЕ спонсоры или то, что происходит дома. И дело не в том, что ты не хочешь быть один. Я не хочу потерять это.
Итогом стал Панем – сияющий Капитолий, окаймленный тринадцатью дистриктами, принесший мир и благоденствие своим гражданам.
И пусть удача всегда будет на вашей стороне!
И все-таки я не возражаю. Пусть уж лучше выпустит пар в лесу, чем в дистрикте.
И сыт от крика не станешь. Наоборот, только дичь распугаешь.
Я уже теряю своего мальчика с хлебом.
Одна из высоток Тренировочного центра предназначена для трибутов и тех, кто их готовит. Там мы будем жить, пока не начнутся сами Игры.
Пора тащить жребий. Как обычно, Эффи взвизгивает: «Сначала дамы!» и семенит к девичьему шару. Глубоко опускает руку внутрь и вытаскивает листок. Толпа разом замирает. Пролети муха, ее бы услышали.
Здесь не убежать: меня держат стены планолета и еще, наверное, та самая сила, которая не отпускает от умирающего его близких.
Каждому дистрикту отведен целый этаж. Заходишь в лифт и нажимаешь кнопку с номером своего дистрикта.

Победа… в моем случае не выход. – Почему нет? – озадаче

По пути домой мы заворачиваем в Котел, нелегальный рынок на заброшенном угольном складе.
Я чувствую, как по спине бегут мурашки, а сама смеюсь, будто Хеймитч рассказывает что-то очень веселое.
Ты упал? – Да. После того, как она меня толкнула, – отвечает Пит
Приятно побыть в одиночестве, даже если это всего лишь иллюзия.
Я думаю, что это одна из замечательных возможностей иметь такую возможность, даже если они здесь и даже на мгновение, они могут наслаждаться этим.
Всю оставшуюся жизнь я проведу здесь, на арене, снова и снова мысленно прокручивая эти минуты и думая, как его можно было спасти.
Что-то произошло со мной, пока я сжимала ладошку Руты, наблюдая, как из нее вытекает жизнь.
Ты любишь меня Правда или ложь?
Пробуем выставить меня дерзкой, но с гонором тоже напряженка. Для свирепой я слишком «субтильная».
Было тоже воскресенье, октябрь, воздух прохладный и пряный от мертвых листьев.
Все беды и боли ночь унесет. Растает туман, когда солнце взойдет.
Он меня не слышит. Это неважно. Зато слышит Панем.
Это тебе не супчик состряпать.
Это горячий шоколад, – объясняет Пит. – Он вкусный.

Когда придет время, я уверен, что я буду убивать других

Впервые один поцелуй заставляет меня ждать следующего.
И все равно трудно питать симпатии к тем, кому не приходится, как тебе, торговать собственной шкурой ради куска хлеба.
Мне нельзя делать ставки, но если бы я мог, то поставил бы на тебя.
Рассказывает историю Панема – страны, возникшей из пепла на том месте, которое когда-то называли Северной Америкой.
Я предлагаю себя! Я предлагаю себя как дань!
Тут он прав. Рано или поздно я все равно засну. И лучше сделать это сейчас, когда Пит вроде бы не так плох и светит солнце.
Снова показывают меня: пунцовую от смущения, прекрасную, благодаря мастерству Цинны, обольстительную стараниями Пита, несчастную из-за козней судьбы и, по общему мнению, совершенно незабываемую.
Все увидят Руту в цветах и поймут, что это сделала я.
Приподнимаюсь на локте и вижу их в полумраке спальни: Прим, свернувшись калачиком, тесно прижалась к матери, щека к щеке.
Мы могли бы сделать это, вы знаете. Беги, живи в лесу. Что мы уже делаем в любом случае.
Горячий хлеб обжигал кожу, а я только сильнее прижимала его к себе – в нем была жизнь.
Интересно, отчего Пит такой заботливый? И внезапно понимаю – просто он добрый и был таким всегда. Поэтому и хлеба мне тогда дал. От этой мысли мне становится не по себе.
Что происходит? – осведомляется Эффи с истерическими нотками в голосе. – Ты упал? – Да. После того, как она меня толкнула, – отвечает Пит, и Эффи с Цинной помогают ему встать.
Я забираюсь на дерево так высоко, что сучья начинают трещать под ногам

Меня уже отобрали будущее! Я не отдам им своего прошлого!

Я не хочу терять мальчика, подарившего мне хлеб.
Послушай, – говорит Пит, поднимая меня на ноги, – мы оба знаем, что им нужен один победитель. Только один из нас. Прошу тебя, стань им. Ради меня.
Мои ночные кошмары обычно о потере тебя. Я успокаиваюсь, как только понимаю, что ты здесь.
Мне все так знакомо в нем – его движения, запах леса.
Здания, уходящие в небо и сверкающие всеми цветами радуги. Блестящие машины, раскатывающие по широким мощеным улицам. Необычно одетые люди с удивительными прическами и раскрашенными лицами, люди, которым никогда не случалось пропускать обеда.
Учительница поставила тебя на стульчик и попросила спеть.
Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает твой слух.
Я очень крепко держу Пита и боюсь того момента, когда мне придется его отпустить.
И когда ты закончила, я уже знал, что буду любить тебя до конца жизни…
Игры продолжаются! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!
Я помню все о тебе. Вы тот, кто не обращал внимания.
Знаешь, когда мама пришла прощаться, она сказала, что в этот раз Дистрикт-12, возможно, победит. Я думал, она хочет меня подбодрить, а оказалось, она имела в виду тебя!
Джоанна Мейсон, девочка из Дистрикта-7, все строила из себя дурочку и трусиху с глазами на мокром месте, пока из участников почти никого не осталось. Изощреннейшей убийцей оказалась.
Что бы я делала все те часы, что трачу на прочесывание лесов в поисках пропитания?
Это ваш первый год Prim, и ваше имя только один раз. Они не будут выбирать вас.
Казаться слабым и напуганным, убедить всех, что его и в расчет не стоит принимать, а потом вдруг развернуться, чтобы чертям тошно стало.
Я очень крепко держу Пита и боюсь того момента, когда мне придется его отпустить.
В таком случае сыр съело яблоко.
Да и не в моем характере сдаваться без боя.
Ты была привлекательна, как пугало.
Не оставляй меня здесь одну, – умоляю я, потому что точно знаю: если Пит умрет, я никогда не вернусь домой по-настоящему.
Это время отдать все. Там будет лук. Убедитесь, что вы используете его. Пит, не забудьте показать свои силы.
Никогда не берись играть в карты на деньги. Проиграешься в пух.
Молчании, которое лучше всяких слов говорит.
Хорошо. Спасибо за совет, солнышко.
Смерть Рю заставила меня противостоять моей собственной ярости против жестокости и несправедливости, которые они наносят нам.
И запомни вот еще что. Мне нельзя делать ставки, но если бы я мог, то поставил бы на тебя.
Бывает, даже с крысами справляется. Паразитов мама ему вывела.
Договорились. Теперь мне нужно получить представление о том, что вы умеете. – Я – ничего, – отвечает Пит. – Разве что хлеб испечь придется.
Конечно. И давай сделаем тебе прическу. Мама насухо вытирает мне волосы полотенцем, старательно расчесывает и укладывает.
Приветствую финалистов Семьдесят четвертых Голодных игр!
Я стою ни жива ни мертва, пока многотысячная толпа застывает в единственно доступном нам акте своеволия – молчании.
Секунду-другую меня переполняет почти идиотское счастье, а потом я просто не знаю, что думать.
Семьдесят четвертые Голодные игры объявляются открытыми, Катон. Для тебя они только начинаются.
На мгновение эта мысль приводит меня в замешательство, но пути к отступлению нет. Нагота на арене дело привычное.
Я не знаю… я просто… не могла себе представить, как буду жить без него.
В моем крике отчаяние, словно боюсь, что меня не услышат и все равно заберут Прим.
Пара коз в сарае. Мокрая собака на цепи, обреченно сгорбившаяся посреди грязной лужи.
Наклонись поближе. Хочу тебе кое-что сказать. Я наклоняюсь и подставляю здоровое ухо к его губам.
Я не слушаю: в голове, как птица в клетке, бьются его предыдущие слова. Им нужен один победитель.
Здесь может и не сработать, но если услышишь, что пересмешницы его поют, знай, что со мной все в порядке, только я не могу сейчас прийти.
На ум приходят шахты и мой отец, оказавшийся запертым внутри них, как в ловушке, без надежды увидеть солнце, навеки погребенный в их мраке.
Этот древний жест существует только в нашем дистрикте и используется очень редко; иногда его можно увидеть на похоронах. Он означает признательность и восхищение, им прощаются с тем, кого любят.
И при всем том – на вопрос, что она любит больше всего, Рута, не задумываясь, отвечает: музыку.

Это красное дерево!

Мне нельзя делать ставки, но если бы я мог, то поставил бы на тебя.
Вы пришли сюда, чтобы покончить с моим сердцем?
Ну и кто не умеет хитрить, Пит?
Да-да, вся эта любовная чушь. Куда ж без нее?
Даже если сейчас они переключились на другую часть арены, они включат камеры, когда будут забирать тела.
Даже не знаю, как подступиться. На нем столько грязи и слипшейся травы, что я не вижу его одежды. Если он вообще одет.
С той самой минуты, когда я встала на место Прим, что-то изменилось – я обрела ценность.
Рута – больше чем фигурка в их игре. И я тоже.
Дело не в том, что я с ним не согласна. Даже очень согласна.
Я улыбаюсь, несмотря на то, что ты невыносима.
Главное – не кто ты есть, а кем тебя видят.
Да, я не улыбаюсь каждому встречному, но есть люди, которые мне дороги и которых я люблю.
Дома я всего дважды ездила на лифте, в Доме правосудия. Первый раз когда получала медаль за смерть отца, и вчера после Жатвы. Но, то была вонючая темная кабинка, ползущая, как черепаха.
Вот и все. Я слишком больна, слишком слаба и слишком устала – о, как же я устала. Пусть приедут миротворцы, пусть заберут нас в приют. А лучше пусть я сдохну прямо здесь под дождем.

Позаботься о них, Гейл. И что бы вы ни делали, не позво

Лицо Прим свежо, как капля росы, и красиво, как цветок примулы, давшей ей имя.
Не говори так. Что я, зря выкачивала весь этот гной? – Нет. Но если вдруг… – Никаких вдруг. Это не обсуждается. – Я кладу пальцы ему на губы. – Но я…
Здесь стены сделаны из стекла, и, несясь стрелой вверх, ты видишь, как люди на первом этаже превращаются в букашек. Здорово.
Мы укладываемся, Пит подсовывает мне под голову свою руку и обнимает, словно защищает даже во сне.
У меня уже отобрали будущее! Я не отдам им своего прошлого!
Детальное изучение регламента показало, что победитель может быть только один.
Отец показал мне тебя, когда мы стояли во дворе. – Показал отец? Почему?
Он еще продолжает что-то в том же духе – как он меня любит, и чем станет для него жизнь без меня.
Присоединяйся. Я сегодня богатая.
Правила просты. В наказание за мятеж каждый из двенадцати дистриктов обязан раз в год предоставлять для участия в Играх одну девушку и одного юношу – трибутов.
Выше голову. И улыбайтесь. Они вас полюбят.
Хотя в последнее время ни на что нельзя слишком полагаться.
М-м… еще теплый, – восхищаюсь я. Гейл, наверное, еще на рассвете сбегал в пекарню, чтобы его выторговать. – Сколько отдал?
Для предательства сначала должно существовать доверие.
Допустим, ты бедняк и помираешь от голода. Тогда ты можешь попросить, чтобы тебя включили в Жатву большее число раз, чем полагается, а взамен получаешь тессеры.
Теперь во мне тоже бурлит ярость. Смерть Руты заставила меня всей кожей ощутить несправедливость.
Пит краснеет как рак.
Здоровенный парень из Дистрикта-2 чуть из кожи не выпрыгнул, когда спросили добровольцев. Девочка с острым лисьим лицом и прилизанными рыжими волосами из Пятого дистрикта. Хромоногий мальчишка из Десятого.
Он бросает вилку через плечо и вылизывает тарелку языком, громко причмокивая. Потом посылает воздушный поцелуй.
Капитолию выгодно, чтобы мы были разобщены.
В ушах звучат слова Пита: «Она не понимает, какое впечатление производит на людей». Хотел унизить. Ясно же. Глубоко в душе зарождается крохотное сомнение: может, это был комплимент и он хотел сказать, что я могу нравиться. Удивительно, как много он обо мне знает…
Должно быть, Питу стало получше, раз он уже может бросать.
Нельзя назвать предателем того, кому ты и так никогда не доверял.
Пусть снятся тебе расчудесные сны, пусть вестником счастья станут они.
Прим назвала его Лютик – она почему-то уверена, что шерсть у него золотистая, а не грязно-бурая.
Если бы она хотела моей смерти, ей только и нужно было, что потихоньку убраться от того дерева и не показывать мне гнездо ос-убийц.
Однако впервые я чувствую, как его стройное, мускулистое тело прижимается к моему.
Я кусаю губу, чувствуя себя хуже. Пока я сомневался в наличии деревьев, Пита изо всех сил пытался сохранить свою индивидуальность.
Вы представляете себе настоящую войну? Вообразите тысячи мертвых людей. Без твоих любимых.

Она не понимает, какое впечатление производит на людей.

Его голос не злой, он бесцветный, а это еще хуже.
Мне хочется спросить Эффи Бряк, можно ли прокатиться еще, да боюсь, это покажется ребячеством.
Копье входит в живот Руты, моя стрела попадает в парня. Не знаю, почему я вообще о нем думаю.
Завлекает, чтобы ты стала легкой добычей. Чем он любезнее, тем опаснее.
В лесу меня ждет единственный человек, с кем я могу быть сама собой. Гейл.
Поначалу я почти ничего не чувствовала – словно окаменела, а потом пришла боль.
Правда? – шепчу я. – Правда. Цинна наклоняется и целует меня в лоб. – Удачи, Огненная Китнисс.
У меня нет никаких шансов на победу! Ни один! Хорошо?
Двенадцать были побеждены, тринадцатый – стерт с лица земли.
Я не распускала на ночь волосы, так и спала с косой, которую мама старательно заплела мне перед Жатвой.
Тени начинают расти, а вместе с ними и мое беспокойство.
А потом еще ко мне какая-то глупая рысь привязалась, думала, ей что-нибудь перепадет от моей добычи. Вот все и подхватили это прозвище.
Пальцами лишь шершавая обивка матраса. Должно быть, сестренке снились кошмары.
Мы и друзьями-то не сразу стали. Долго еще спорили из-за каждого трофея, пока не стали помогать друг другу.
Ненависть к парню из Дистрикта-1 теперь кажется глупой. Мертвый, он выглядит таким же трогательным и уязвимым, как Рута. Не он, а Капитолий виноват во всем.
В голове звучит голос Гейла. Теперь его гневные речи против Капитолия для меня не пустые слова.
Последний оставшийся в живых выигрывает.
Убивать зверей гораздо легче, чем это. Можешь мне поверить. Хотя тебя я тоже, кажется, убиваю.
Я просто не могу позволить себе так думать.
Бывает, проводят там по месяцу: смотрят видеозаписи Игр, осматривают катакомбы, ездят в места, где происходили смертельные схватки. Можно даже поучаствовать в инсценировках. И кормежка, говорят, отличная.
Я не буду закрывать глаза. Комментарий о Рю наполнил меня гневом, достаточным гневом, чтобы думать, что я умру с некоторым достоинством.
Ничего подобного. Я обращал внимание на всех девочек. Просто для меня ты всегда была самой лучшей.
Просто попробуй победить. Может быть, вы можете сделать это.
Там в течение нескольких недель они должны сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть.
Самое ужасное – разницы никакой нет, нужно всего лишь забыть, что они люди.
Справедливости не станет больше. И сыт от крика не станешь. Наоборот, только дичь распугаешь.
Цвета кажутся ненастоящими – не бывает такого чистого розового, такого яркого зеленого, такого светлого желтого, что глазам больно смотреть.
Но здесь, даже сильнее энкасы, я чувствую себя беспомощным. Нет способа отомстить Капитолию, не так ли?
В этом особенность яда ос-убийц – он безошибочно находит, где в твоем мозге гнездится страх.

Я… хочу умереть самим собой. Понятно? Я качаю головой.

С голоду ты не умрешь, тебе нужно только найти себя
Здесь, в Центре преображения, я торчу уже больше трех часов и еще не видела своего стилиста.
Один поцелуй – одна баночка бульона.
Рута окончательно мне доверилась. Как только заканчивается гимн, она прижимается ко мне и засыпает. Я тоже не жду от нее подвоха и не осторожничаю.
Я почти слышу его злобное ворчание: «Ты влюблена, солнышко. Твой парень умирает. Что ты ведешь себя как вяленая рыба?!»
Надежда — единственное, что сильнее страха. Маленькая надежда эффективна. Много надежды опасно. Щепотка в порядке, пока она остается сдержанной.
Значит, ты такой же, как мама и Прим, – отвечаю я. – А я против, ясно?
Цыплята в сливочном соусе с кусочками апельсинов, уложенные на гарнир из жемчужно-белых зернышек, крохотных зеленых горошин и лука, булочки в форме цветов, а на десерт – пудинг медового цвета.
У ног Прим устроился ее верный страж – самый уродливый кот в мире. Нос вдавлен, половина уха оторвана, глаза цвета гнилой тыквы.
Музыку? – удивляюсь я. Для меня музыка по части полезности занимает место где-то между бантиками для волос и радугой.
У тебя больше опыта. Настоящего опыта. Ты умеешь убивать. – Не людей! Думаешь, есть разница? – мрачно спрашивает Гейл.
Переоценивать противника подчас не менее опасно, чем недооценивать.
Слушай, Пит, – беззаботно говорю я. – На интервью ты сказал, что любил меня всегда. А когда началось это «всегда»? – Э-э, дай подумать. Кажется, с первого дня в школе. Нам было пять лет.
Я пытаюсь простить ее ради отца.

Мне все равно, что сказал Хеймитч. Эти парни видят тебя

Мы переходим в другое купе смотреть по телевизору обзор Жатвы в Панеме.
Улепетывайте, что есть духу; чем дальше, тем лучше, и ищите источник воды, – звучат у меня в голове его инструкции.
И поэтому было решено, что каждый год двенадцать районов Панема будут отдавать дань уважения мужчине и молодой женщине в возрасте от 12 до 18 лет для обучения искусству выживания и подготовки к бою на смерть.
Его компания заменила одинокие часы, которые он провел в лесу.
Пит? Хочешь что-нибудь добавить? – Нет. Я могу только повторить.
Примерно в то время, когда я упражнялась в остроумии, Хеймитч не выдержал и начал пить.
По правде говоря, я не из тех, кто легко прощает.
Когда мне было двенадцать, меня вписали четырежды. Один раз по закону, и еще по разу за тессеры для Прим, мамы и меня самой. В следующие годы приходилось делать так же.
Нет, я не красивая, я не великолепная, я – ослепительная как солнце.

Смотрите также